|
Психологические истоки религиозных иллюзий (ч.2)
Нельзя сказать, чтобы Фрейд не понимал всей сомнительности выдвинутого им тезиса. Надо признать, что он всегда довольно четко отделял научно установленные факты от разного рода гипотез, предположений и домыслов. В своих работах он всегда указывал, относится ли его вывод к разряду бесспорно доказанных или только вероятных с его точки зрения. Тем не менее он не считал необходимым в угоду научной точности отказываться от удобных или создающих видимость решения проблемы допущений, даже если они противоречили имевшимся фактам. Такая неразборчивость в средствах в известной мере может быть объяснена (но не оправдана) тем, что, берясь за сложнейшие социокультурные и историко-религиоведческие проблемы, Фрейд в действительности не располагал необходимыми средствами для их решения. Достаточно сказать, что экзогамия и тотемизм, которые он с бесстрашием дилетанта взялся объяснить с помощью психоанализа, до сих пор не имеют удовлетворительного научного решения. Много лет спустя, по-прежнему цепляясь за идею "архаического психического наследия", Фрейд признавал, что отстаивать ее становится все труднее в связи с современным взглядом биологической науки, которая отвергает представление о том, что приобретенные качества передаются потомкам. Не скрывая шаткости имеющихся в его распоряжении аргументов в защиту этой идеи, Фрейд тем не менее продолжал считать себя вправе "постулировать такое положение вещей". Необходимость допущения врожденного психического наследия он обосновывает совершенно "убийственным" с точки зрения научной логики доводом: "Если дело обстоит иначе, тогда мы не можем двинуться ни на шаг дальше ни в психоанализе, ни в психологии масс". Таким образом, научная истина снова оказалась потесненной соображениями удобства и призрачной стройности психоаналитической теории.
В этой связи нельзя не вспомнить оценку одного из наиболее авторитетных исследователей творчества Фрейда - Ф. Риффа, по мнению которого "Тотем и табу" вообще не имеет серьезной научной базы, в ней Фрейд попросту орнаментировал психоанализ экзотическими анекдотами и эксцентричными спекуляциями. С мнением Риффа трудно не согласиться. Но в то же время трудно представить, чтобы ученый сознательно делал ставку на дискредитированные или весьма сомнительные источники. Невольно возникает вопрос: не является ли столь неудачный выбор простой случайностью, обусловленной стечением обстоятельств или временными заблуждениями исследователя? Однако высказывания самого Фрейда полностью исключают такую возможность. В "Тотеме и табу" с особой остротой проявились те общеметодологические принципы, которыми Фрейд руководствовался, а именно: не истинность того или иного суждения, а его пригодность для психоанализа.
Но, разумеется, главным пороком был полный антиисторизм религиозной концепции Фрейда. Она покоилась на сложной цепи историко-психологических параллелей, в основе которых лежало уже отмеченное выше размывание граней между нормой и патологией, психологическим и социальным. Полагая, что основное ядро человеческой психики неизменно, не подвержено влиянию времени и обстоятельств, Фрейд считал возможным уподоблять психику ребенка и дикаря, дикаря и невротика, невротика и ребенка. В этом смысле концепция Фрейда может служить прекрасной иллюстрацией той простой истины, что всякая попытка вывести религию из человеческой психики минуя объективные условия, этой психикой отражаемые, неизбежно ведет к антропологизации и психологизации религии.
Описанный Фрейдом конфликт сознания и бессознательного, "культурного" и "природного" явился своеобразным психологическим сколком реального усиления социальных и духовных антагонизмов буржуазного общества. Растущая дегуманизация труда, бюрократизация общественных отношений и связей способствовали перемещению интересов и потребностей людей из области труда и общения в сферу досуга и потребления. В результате, как отмечал К. Маркс, сложилось такое положение, при котором человек чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций - при еде, питье, в половом акте, в лучшем случае еще расположась у себя в жилище, украшая себя и т. д.- а в своих человеческих функциях он чувствует себя только животным. Фрейд не смог подняться до понимания глубинных механизмов этого превращения: он принял кажимость за сущность, природное за исконно человеческое, первичные влечения за исходный пункт жизнедеятельности людей. Вне всякого сомнения, что конечная задача состоит здесь в том, чтобы раскрыть противоречивость земной основы, с необходимостью рождающей и воспроизводящей в сознании людей религиозные иллюзии,- другими словами, "из данных отношений реальной жизни вывести соответствующие им религиозные формы. Последний метод есть единственно материалистический, а следовательно, единственно научный метод".
Наконец, отметим, что деятельность Фрейда на ниве общего и исторического религиоведения не стяжала ему славы. Все его религиоведческие произведения неизменно вызывали одну и ту же реакцию: воинственную злобу со стороны святош и церковников, уничтожающую критику со стороны специалистов.
Тем не менее Фрейд придавал своим исследованиям в этой области исключительно большое значение. Действительно, хотя они, также как и его экскурсы в историю культуры, этику, эстетику, всегда подчинялись вопросам разработки "метапсихологии" как универсального метода познания любых явлений общественной жизни, тем не менее именно в концепции религии принципы психоаналитического подхода к явлениям общественной жизни нашли наиболее яркое и полное воплощение. Объясняется это в известной мере тем, что сам Фрейд рассматривал религию как единственную область высокой духовной жизни человека, сущность которой ему удалось познать.
Напомним, что, согласно Фрейду, подавление первичных впечатлений - этой основы основ человеческой психики с необходимостью ведет к опасным для общества невротическим срывам. С целью их избежания, само общество, уподобляясь больному человеку, стремящемуся сохранить свою психику с помощью различного рода сложившихся ритуалов, вырабатывает своеобразный "психический инвентарь" как комплекс предохранительных средств. Одним из элементов этого инвентаря как раз и является религия, уводящая людей от тревог и забот их повседневной жизни в мир иллюзорного бытия. Религия, таким образом, как бы снимает возникшую в обществе напряженность.
Религия в интерпретации Фрейда есть порождение инфантильной беспомощности людей перед непосильным для них гнетом природы и общества. Боги, духи и прочие сверхъестественные существа являются не чем иным, как продуктами фантазии, проекцией во внешний мир неудовлетворенных человеческих потребностей, персонификацией нереализованных влечений и идеалов. Ничего не меняя в реальной жизни людей, религия с помощью психологических иллюзий создает субъективное ощущение снятия противоречия между потребностями и возможностями их удовлетворения, между субъективными устремлениями и реальностью объективного мира.
Признавая, что религия может играть важную роль в психическом балансе людей, что многие находят в ней единственное утешение и счастье, Фрейд тем не менее решительно отрицал за ней какую-либо ценность. Он называл религию "горько-сладким ядом", убаюкивающим волю и разум людей.
Критикуя сторонников философского, психологического, морального оправдания религии, Фрейд указывал, что исторический опыт человечества свидетельствует о неспособности религии сделать людей счастливее, нравственнее, сильнее. Религиозные иллюзии, подчеркивал он, не просто бесполезны, они опасны и вредны. Искажая картину реального мира, умаляя ценность человеческой жизни, запугивая и усыпляя разум, религия затрудняет приспособление людей к действительности, ограничивает их творческие способности.
Религия, утверждал Фрейд, неизбежный спутник детства человечества, но человек не может вечно оставаться ребенком. По мере возмужания человеческого общества "отпадение от религии должно неизбежно совершиться с роковой неумолимостью процесса роста". Главную роль в этом процессе он отводил науке, как средству познания и преобразования мира. Фрейд оптимистически оценивал перспективы секуляризационного процесса. "То обстоятельство, что человек откажется от своих потусторонних чаяний и все свои освобожденные силы сосредоточит на земной жизни, по всей вероятности, обогатит его так, что жизнь станет сносной для всех и культура не будет больше никого угнетать".
Рассуждения Фрейда, как нетрудно заметить, во многом перекликаются с идеями, составляющими золотой фонд буржуазного атеизма и свободомыслия. Коротко их суть сводится к следующему: 1) религия - коллективная иллюзия, в мотивировке которой решающую роль играют неудовлетворенные человеческие желания; 2) религия - непримиримый враг разума и прогресса, ибо, подавляя критическое мышление, она ограничивает познавательные и практические возможности людей; 3) религия аморальна, поскольку приписывая нравственным установлениям сверхъестественное происхождение, она лишает человека права на свободный и сознательный выбор своих поступков; 4) религия социально опасна, потому что она всегда поддерживала и продолжает поддерживать негодные социальные институты; 5) преодоление религии - необходимое условие и неизбежный результат социального и духовного прогресса человечества. Неудивительно, что выступления Фрейда неизменно вызывали бурное негодование со стороны церковников. Клерикальные круги организовывали против него шумные кампании, подвергали его обструкции, обвиняли в богохульстве, аморализме и прочих смертных грехах. Его учение предавалось анафеме, его работы заносились в списки запрещенных книг. И мы, конечно, не должны недооценивать того огромного общественного резонанса, который резкие и бескомпромиссные выступления Фрейда вызывали при его жизни и продолжают вызывать, хотя и в меньшей степени, в наши дни. Научный авторитет Фрейда, особенно возросший в последний период жизни, придавал вес его антиклерикальным заявлениям. По свидетельству Ф. Риффа, аргументы Фрейда в пользу атеизма оказали огромное воздействие на многих представителей западной интеллигенции, дав им рациональное обоснование для окончательного разрыва с утратившей жизнеспособность религиозной верой. И сегодня многие идеи Фрейда по-прежнему используются в антирелигиозной пропаганде различных организаций секуляристов и свободомыслящих на Западе.
В то же время мы не можем обойти молчанием того, что при всей своей значимости выступления Фрейда никогда не выходили за рамки просветительской критики религии. Воспитанный в традициях буржуазного свободомыслия, Фрейд усвоил не только его сильные, но и слабые стороны. Как и многие его предшественники, Фрейд, резко изобличавший вред религии, так и не смог подняться до понимания ее социальной природы. Хотя он подчеркивал, что религия вырастает не из спекулятивной любознательности "дикаряфилософа", а из практической необходимости, эта необходимость была им сведена к потребности людей психологически компенсировать неизбежное в условиях коллективной борьбы за существование подавление сексуальных и эгоистических инстинктов. В результате его критика религии, равно как и прогнозы относительно ее будущего, приобретали либерально-просветительский, утопический характер. Преодоление религии Фрейд связывал с распространением знаний, совершенно игнорируя тот факт, что в современном капиталистическом обществе невежество хотя и остается питательной почвой религии, тем не менее не является ни единственной, ни тем более главной причиной ее существования. Если в эпоху французских рационалистов и просветителей подобная точка зрения носила передовой, наступательный характер, то после того, как основоположниками марксизма были сформулированы принципы научного (социально-исторического) подхода к религии, она превратилась в анахронизм. И хотя церковники по-прежнему преследовали ее приверженцев, она уже не могла нанести им сколько-нибудь существенного урона, поскольку стрелы ее критики, нацеленные на частности, пролетали мимо главной цели - социальной обусловленности религии в классово-антагонистическом обществе.
Этот недостаток усугублялся еще и тем, что, пропущенные сквозь призму психоанализа, многие положения буржуазного свободомыслия получили у Фрейда в высшей степени превратное толкование. Его не удовлетворяла скромная роль популяризатора чужих идей. Свою задачу Фрейд видел в том, чтобы обогатить сокровищницу атеистической мысли психологической теорией, опирающейся на важнейшие постулаты психоанализа. И это "обогащение" сыграло в полном смысле слова роковую роль в судьбе его религиоведческого наследия. Еще только намечая очертания психоаналитического подхода к изучению и лечению неврозов, Фрейд уже вынашивал честолюбивую мечту создать на их основе универсальную теорию человеческой психики, способную в единой системе понятий описать и объяснить все многообразие форм человеческой жизнедеятельности. Психоанализ, по замыслу Фрейда, должен был стать "наукой наук о духе" и найти применение во всех сферах познания, имеющих дело с человеком и продуктами его духовной деятельности. Над реализацией этого замысла Фрейд работал около полувека. За этот срок психоанализ из частного психотерапевтического метода превратился в разветвленное учение, включающее в себя наряду со специальными медико-
биологическими и психиатрическими теориями систему общепсихологических, социально-философских и историко-культурологических идей.
Однако универсализм Фрейда имел и свою оборотную сторону. Ф. Энгельс в работе "Диалектика природы", критикуя претензии некоторых вульгарных материалистов "на применение естественно-научной теории к обществу", привел замечание Вирхова о том, что "каждый естествоиспытатель вне своей собственной специальности является... только полузнайкой, vulgo профаном". Иначе говоря, замечание с полным правом может быть отнесено и к Фрейду. Несмотря на незаурядный ум и широкую образованность, Фрейд был прежде всего психиатром и в своей интерпретации социальных явлений неизменно исходил из постулатов, разрабатывавшихся в рамках этой отрасли медицинских знаний. Теория сексуального, бессознательного, первоначально сформулированная для объяснения этиологии неврозов, впоследствии была использована Фрейдом как универсальное средство познания любых, в том числе и самых сложных, форм социальной и духовной деятельности людей. Не проводя четкой грани между индивидуальным и общественным, психологическим и социальным, здоровьем и болезнью, нормой и патологией, Фрейд считал, что и неврозы и высшие достижения человеческого духа инициируются общим источником - энергией либидо, а их непосредственным пусковым механизмом является конфликт внутренних, природных устремлений индивида с внешними, социальными ограничениями общества. Поэтому смысл изучения любых проявлений жизнедеятельности людей, как индивидуально-психологических, так и социокультурных, Фрейд видел в очищении их от всех маскирующих наслоений, в вычленении в них исходного психологического ядра и тем самым в разоблачении их как иллюзии, как эпифеномена подавленной сексуальности. Под этим углом зрения рассматривалась в психоанализе и религия.
Неудача на историко-этнографической ниве не обескуражила Фрейда. Свою версию происхождения религии он в неизменном виде повторял во всех своих последующих религиоведческих и культурологических исследованиях. На склоне лет он снова обратился к истории религии написав свое последнее исследование - "Моисей и единобожие", посвященное генезису монотеизма. Эта работа писалась в тяжелых для Фрейда условиях. Основателю психоанализа в это время перевалило за 80. Это был старый, больной человек, чьи физические страдания усугублялись исключительно тяжелой морально-психологической обстановкой. В Австрии к власти пришел фашизм. Книги Фрейда были сожжены, типография закрыта, многие из единомышленников эмигрировали, а сам Фрейд и его семья жили под постоянной угрозой уничтожения. Все это не могло не сказаться на содержании и качестве работы. В ней много мыслей и ассоциаций личного порядка (о психологических корнях антисемитизма, об особенностях еврейского характера), слабо связанных с основной темой. Ее композиция отличается рыхлостью, а логика и аргументация не выдерживают никакой критики. В то же время эта работа, подводящая итог более чем 30-летним религиоведческим изысканиям Фрейда, лучше, чем какая-либо другая, раскрывает издержки его метода.
Коротко содержание этой работы сводится к следующему. Моисей - не еврей, а египтянин, скорее всего, незаконнорожденный сын одной из многочисленных дочерей фараона. Иудейский монотеизм, обычно связываемый с его именем, также имеет египетское происхождение и является последующей трансформацией религиозной реформы Аменхотепа IV (Эхнатона), приверженцем которого якобы был Моисей. Когда после смерти Эхнатона основанный им культ единого бога - Солнца - был под давлением жречества упразднен и Египет вернулся к традиционному политеизму, Моисей решил сохранить монотеизм, сделав преемником Эхнатона маленькое угнетенное племя евреев. С этой целью он освободил евреев из египетского плена и попытался взамен их примитивных верований привить им идею единого бога. Однако косность мышления, приверженность традициям предков, трудности скитаний по пустыне не раз вызывали у евреев взрывы недовольства своим наставником и благодетелем. В один из таких моментов они восстали, убили Моисея и вернулись к старым племенным богам. Сменилось несколько поколений, но память о Моисее не исчезла бесследно. Она сохранилась в расовом бессознательном израильтян, ощущавших вину за содеянное преступление, и со временем пробила себе дорогу в жизнь. Движимые бессознательным чувством раскаяния, евреи вернулись к отвергнутому ими когда-то монотеизму и увековечили в легендах имя Моисея как великого соплеменника, давшего народу религию и закон.
Мы не будем вдаваться в анализ всех перипетий предложенной Фрейдом версии происхождения монотеизма.
Это заняло бы слишком много места, ничем существенно нас не обогатив. По отзывам крупнейших советских и зарубежных специалистов, в данной работе нет ни одного положения, которое не находилось бы в вопиющем противоречии с данными исторической науки. Как писал известный американский историк религии У. Олбрайт, "в новой книге Фрейда совершенно отсутствует серьезная научная методология и ее автор обращается с историческими фактами даже более вольно, чем с данными интроспективной и экспериментальной психологии". Фрейд и сам признавал, что в его гипотезе "одно предположение основывается исключительно на другом". Тем не менее, обосновывая свое право психолога браконьерствовать на чужой территории, он писал: "Мы рискнем быть независимыми от историков... и проложим свой собственный путь". Какая же истина открылась ему на этом пути?
В "Моисее и единобожии" Фрейд попытался в новых исторических декорациях воспроизвести генеральную идею "Тотема и табу" об отцеубийстве как пусковом механизме истории. "Великое деяние и злодеяние первобытных времен - убийство отца было знакомо евреям, ибо судьбе было угодно, чтобы они повторили его в лице Моисея - великого заместителя отца" ", - писал Фрейд. Возникновение монотеизма, как и возникновение религии, прошло, по его мнению, три стадии: кровавое преступление, инициированное бессознательными импульсами,- запоздалое чувство вины и раскаяния - компенсация, с новым рвением реставрирующая отвергнутый ранее авторитет. Эта цепь событий, согласно версии Фрейда, повторялась на каждой новой ступени человеческой истории. "Убийство Моисея,- писал он,- повторялось и позднее, как в случае предполагаемого иудейского убийства Христа, так что эти события выдвинулись на первый план в качестве причинного агента". Христианство возникает как форма искупления вины отцеубийства, как средство примирения людей с богом-отцом. Но в христианстве, по мнению Фрейда, можно наблюдать и другую, весьма примечательную историческую закономерность: превращение религии отца в религию сына, т. е. постепенное освобождение человечества от невротических комплексов, связанных с первородным грехом отцеубийства, вытеснение отца ставшим на ноги сыном.
Историко-религиоведческая концепция Фрейда при всей ее завораживающей неожиданности грешит множеством серьезных недостатков. К их числу относятся: 1) несоблюдение простейших норм научного исследования; 2) сознательное игнорирование достижений соответствующих отраслей знания; 3) произвол в отборе фактов и научных теорий; 4) односторонность и догматизм их интерпретации; 5) необоснованное стирание различий между нормой и патологией, психологическим и социальным; 6) подмена исторической правды художественным вымыслом. Но, по-видимому, самым убедительным показателем научной несостоятельности психоаналитических новаций в области истории религии является тот факт, что ни "Тотем п табу", ни "Моисей и единобожие" почти не цитируются в серьезных академических изданиях. Если они и упоминаются в обзорах литературы, то исключительно как исторический курьез, как пример несостоявшегося открытия. |
