|
Табу как форма социальной регуляции
Главная причина неудачи Фрейда на ниве исторического религиоведения коренится в изначальной заданности его концепции, возникшей до и независимо от изучения конкретно-исторической реальности. Фрейду вообще было свойственно решать социокультурные проблемы путем наложения исходных психоаналитических схем на исследуемый объект, отсекая все, что в них не укладывалось. В работе "Тотем и табу" издержки этого метода усугублялись полемикой с Юнгом, широко использовавшим историко-психологические параллели для решения клинико-диагностических проблем и в ходе этих исследований посягнувшим на основу основ фрейдовской психодинамики - комплекс Эдипа. В результате "смелая попытка осветить при помощи психоанализа то, что осталось темным или сомнительным в психологии народов", свелась к историко-этнографическому обоснованию универсальности инцестуозных влечений, призванному дать отпор реформаторским новациям цюрихской школы, подтвердив неизменность и истинность основных постулатов психоанализа.
Осуществить эту задачу без насилия над фактами было невозможно. Произвольность в отборе и интерпретации эмпирического материала дает себя знать уже в первых очерках "Тотема и табу", посвященных анализу первобытной табуации.
Это явление впервые было обнаружено в конце XVIII в. английским мореплавателем Куком в Полинезии. Позднее аналогичные формы социального регулирования были открыты у многих народов мира, находящихся на стадии родоплеменных отношений. Само понятие "табу" имеет двойственный смысл (святой, священный; запретный, опасный) и означает категорический запрет, налагаемый на совершение тех или иных действий. Виды и формы табу отличаются исключительным многообразием. Они регулируют трудовую деятельность, охраняют личное и общественное имущество, оберегают слабых, регламентируют особо важные события личной и общественной жизни и т. д. Возникнув на базе коллективных форм жизнедеятельности, различные виды табу постепенно срастаются с религией и в конце концов предстают как развернутое теоретико-методологическое введение к главному - происхождению тотемизма - древнейшего из известных науке человеческих институтов, не раз служившего основой для реконструкции первобытной истории и культуры.
Фрейд исследование сущности табу начинает с уже известного нам тезиса о сходстве религии и невроза, иллюстрируемого на этот раз на материале первобытной табуации.
Взглянув под таким углом зрения на табу (так, как будто в основе своей оно было тем же самым, что и навязчивые действия невротиков), Фрейд приходит к выводу о том, что табу является очень древним запретом, наложенным извне каким-нибудь авторитетом и направленным против сильнейших вожделений людей. Сильное желание нарушить его остается в их бессознательном. Люди, выполняющие табу, имеют амбивалентную направленность к тому, что подлежит табу. Приписываемая табу чародейственная сила сводится к способности вводить в искушение; она похожа на заразу, потому что пример заразителен, а также и потому, что запрещенное вожделение в бессознательном переносится на другое. Искупление посредством воздержания за нарушение табу доказывает, что в основе соблюдения табу лежит воздержание. Для подкрепления полученных выводов Фрейд приводит примеры табуирования из области семейно-брачных отношений, обращения с врагами, вождями, покойниками.
Многочисленные ограничения, налагаемые в первобытнообщинных коллективах на взаимоотношения близких родственников (дочь-отец, сын-мать, брат-сестра, зять-теща и т. д.), известные в этнографии под названием обычаев "избегания", свидетельствуют, по мнению Фрейда, о силе инцестуозных вожделений у дикарей и страхе перед возможностью инцеста. Эта особенность психики дикарей "представляет особо типичную инфантильную черту" и указывает на "удивительное сходство с душевной жизнью невротиков". Такая же амбивалентность влечений, по его мнению, свойственна и другим разновидностям табу. Так, например, у многих отсталых народов жестокость по отношению к врагам (обезглавливание, скальпирование) обычно сочетается с обрядами примирения с убитыми (трауром, умилостивительными жертвами и т. д.). Почтение к вождю и стремление угодить ему в то же время содержит значительный заряд враждебности, проявляющейся в обрядах избиения вождей перед вступлением в должность, в многочисленных ограничениях их свободы. Любовное оплакивание умершего сородича одновременно сопровождается ненавистью к покойнику, страхом перед его возможными кознями. Все это, по мнению Фрейда, свидетельствует о стремлении людей подавить присущее им естественное желание совершить акт кровосмесительства. В противном случае запрет теряет всякий смысл. Зачем запрещать то, к чему ни у кого нет охоты? Следовательно, подобные склонности и вожделения существуют, и они тем сильнее, чем строже налагаемый на них запрет.
Эти желания живы и в душе современного цивилизованного человека. Напрасно он может уверять, что мысль об убийстве или кровосмесительстве ему омерзительна. На примере анализа сновидений Фрейду удалось установить, что искушение убить другого у современного человека сильнее и встречается чаще, чем мы подозреваем, и что оно оказывает психическое влияние и тогда, когда не отражается в нашем сознании. А это говорит о том, что табу, как и навязчивые запреты невротика, черпают свою силу в бессознательных влечениях.
Но как бы ни велико было сходство, табу все-таки не невроз. В отличие от невроза оно имеет не сексуальное, а социальное происхождение, т. е. инициировано социальными влечениями, которые произошли от слияния эгоистических и эротических компонентов.
Однако само социальное трактуется Фрейдом весьма своеобразно. Социальное - это отнюдь не совокупность комплексов. Сами социальные влечения, согласно Фрейду, развились в особые комплексы благодаря слиянию эгоистических и эротических компонентов. Эротическое начало в них тоже изначально и первично. Так, например, отношение к вождю (сознание его общественной роли как руководителя племени, зависть к его власти и имуществу и т. д.) в конечном итоге исходит из детской направленности ребенка к отцу, т. е. из уже известного нам Эдипова комплекса, перенесенного с отца па лицо, его замещающее (начальника, правителя, наставника).
Анализу психологических механизмов возникновения и функционирования института первобытной табуляции Фрейд посвящает два первых очерка: "Боязнь инцеста" и "Табу и амбивалентность чувств". Что же открыл психоанализ в этой сложной и до сих пор не вполне ясной науке проблеме? Понимание табу, согласно Фрейду, является результатом уподобления его навязчивым запретам невротика. Многочисленные табу, регламентирующие жизнь дикаря, имеют ряд сходных черт с навязчивыми запретами невротиков. И тем и другим присущи: 1) немотивированность - их происхождение неизвестно, рациональное обоснование отсутствует; 2) принудительность - их соблюдение происходит как бы помимо воли и желания индивида; 3) способность к сдвигу - табуированные объекты могут передавать свои опасные свойства другим предметам и лицам; 4) ритуализм - соблюдение и особенно нарушение запрета обычно сопровождается сложным магическим церемониалом, точное соблюдение всех деталей которого является условием безопасности совершающего его человека. Поскольку основные характеристики табу и компульсивных запретов невротика совпадают, а психологический механизм образования невроза известен, остается лишь по аналогии с неврозом смоделировать природу первобытной табуации, что Фрейд и делает.
Напомним, что невроз есть не что иное, как результат задержки в развитии либидо, следствие неудовлетворительного вытеснения инфантильной сексуальности. Он возникает вследствие подавления в детстве какого-либо сильного влечения. Но влечение от этого не исчезает, оно просто подвергается вытеснению, переходит в сферу бессознательного. В результате конфликта между осознанным запретом и бессознательным влечением создается психическая фиксация, в основе которой лежит амбивалентное отношение индивида к объекту влечения и связанному с ним действию. Поскольку конфликт не может быть разрешен прямым путем, стремящееся к реализации подавленное влечение перемещается на другие, замещающие объекты. Соответственно меняет свою направленность и внутренний запрет, захватывающий в круг своего действия все новые и новые области. При особой напряженности и длительности такой борьбы возникает невроз. Навязчивые действия становятся компромиссным образованием, в замаскированной форме дающим выход бессознательному амбивалентному импульсу.
Проблемы, давшие название работе "Тотем и табу", получили в ней неодинаковую разработку. Сам Фрейд объяснял это разной степенью доступности и достоверности имеющегося в распоряжении науки материала. Общественный и технический прогресс, по мнению Фрейда, значительно меньше повредил табу, чем тотемизму. Тотемизм, как религиозный и социальный институт, совершенно чужд мироощущению цивилизованного человека, табу же продолжает жить в системе нравственной регуляции современного общества. Поэтому, оценивая свой вклад в разработку названных проблем, Фрейд считал, что предложенный им анализ табу отличается значительно большей достоверностью и разрешение этой проблемы представляется более исчерпывающим. Исследования же тотемизма ограничиваются всего лишь заявлением: вот то, что в настоящее время психоаналитическое изучение может дать для объяснения проблемы тотема.
Но, несмотря на такую оговорку, пе табу, а именно тотемизм стал стержневой проблемой фрейдовского исследования религии. Анализ психологии табу используется им главным образом для того, чтобы познакомить читателя с методологией и логикой психоанализа, показать обоснованность и работоспособность психоаналитического подхода к таким уходящим корнями в тотемизм социально-историческим феноменам, как религия, нравственность, социальная организация.
Постепенно различные виды табу все теснее срастались с религией и в конце концов растворились в системе религиозно-нравственных предписаний и запретов. Ученые, обращавшиеся к решению этой проблемы, понимали, что с институтом табу связана важная страница человеческой истории, что истоки морали, религии, права восходят к системе первобытной табуации, что тайна становления человеческого общества не может быть раскрыта без учета этого специфически человеческого механизма социальной регуляции. Научное объяснение этому явлению давали не только историки и этнографы, но также социологи и психологи. Довольно типичная для начала XX в. психологическая интерпретация табу была предложена В. Вундтом, считавшим, что табу возникают там, где берут свое начало самые примитивные и в то же время самые длительные человеческие влечения. Табу, согласно Вундту, - это общественный, материализованный страх. Наивно связывая действие демонических сил с каким-нибудь определенным предметом, первобытный человек налагал на него запрет. Со временем запреты-табу диссоциировались от породивших их представлений и превратились в самостоятельную силу, которая благодаря инертности сознания продолжала управлять поведением людей уже в обличье обычаев и традиций. Приступив к изучению проблемы табу, Фрейд имел все основания отбросить объяснение Вундта, как "ничего не говорящее".
Фрейд сумел заглянуть в самый корень проблемы. Действительно, страх перед демонами является вторичным и к тому же более поздним образованием. Для того же, чтобы понять сущность табу, необходимо ретроспективно уловить нисходящую линию его исторического развития, установить исходную форму и выделить ее внутреннее ядро. Но как это сделать? Этот вопрос становился камнем преткновения для многих исследователей. Для Фрейда же он не представлял проблемы, поскольку был решен раз и навсегда применительно ко всем явлениям действительности. Ключ к тайнам табу, по его мнению, дает исследование бессознательной части индивидуальной душевной жизни. Снова, как это случалось уже не раз, правильно уловив суть проблемы, Фрейд решал ее заведомо непригодными средствами.
Таким образом, табу в интерпретации Фрейда представляет собой сходное с компульсивным неврозом компромиссное образование, в котором импульс и запрет неразрывно связаны. Возникновение табу связано с потребностью общества в обуздании бессознательных сексуальных, агрессивных, эгоистических и тому подобных асоциальных влечений, подрывающих его единство и сплоченность.
Фрейд обратил внимание на ряд важных моментов этой сложной и до сих пор не вполне ясной проблемы. Действительно, табу возникают на заре человеческой истории как средство обуздания угрожающих существованию коллектива животных инстинктов и индивидуалистических тенденций. Верно и то, что запреты-табу явились древнейшей формой нравственной регуляции. Известный интерес представляют также размышления Фрейда о психологических механизмах действия табу, о соотношении сознательных и бессознательных мотивов, о динамике возникающих при этом психологических состояний, о механизме сдвига и его роли в возникновении новых объектов табуации и т. д. В то же время невольно бросается в глаза разительный контраст между масштабами проблемы и ограниченностью средств ее разрешения. Психология, безусловно, должна быть включена в ткань социально-исторического исследования. Вопросы антропо- и социогенеза, возникновения и развития материальной духовной культуры не могут быть всесторонне разрешены без учета психологических факторов. Но столь же очевидно, что в рамках одной лишь психологии - а тем более патопсихологии - решить эти вопросы и в принципе невозможно. Чтобы свести концы с концами, Фрейд вынужден был расширить предметную область психологии, универсализировать психологический метод, абсолютизировать частные по своему значению выводы. В результате все его исследование проблемы табуации приобрело крайне произвольный характер.
Случайно ли, например, что из всего многообразия обнаруженных этнографами видов и форм табу Фрейд отбирает лишь запреты, связанные с половыми отношениями, вождями, врагами и покойниками? Чем объяснить, что в работе, претендующей на раскрытие природы и сущности табу, ни слова не говорится о повсеместно распространенных территориальных, производственных, пищевых и других табу, связанных с хозяйственной деятельностью первобытного коллектива? Почему в число ключевых наряду с действительно древнейшим табу инцеста Фрейд включил табу вождей и королей, возникающее лишь на стадии разложения родоплеменных отношений? Причина всех этих несоответствий одна. Без насилия над методом, без ущерба для теории решение задуманной Фрейдом проблемы было невозможно. Пытаясь связать концы с концами, Фрейд вынужден не теорию соотносить с фактами, а факты приспосабливать к теории. Но стоит лишь расширить угол зрения, ввести в обращение дополнительный материал, как тщательно возводимое Фрейдом сооружение рухнет.
Историки и этнографы самой различной мировоззренческой и научной ориентации с заслуживающим внимания единодушием критикуют Фрейда за ограниченность его подхода к явлениям табу. Табу, указывают они, должно рассматриваться не как совокупность изолированных индивидуальных запретов, а как социальный институт, имеющий множество взаимосвязанных функций. Он отражает осознание коллективом социальной ценности определенных вещей (продуктов питания, орудий труда, животных, растений) и отношений (взаимопомощи, дружелюбия, коллективизма и т. д.). Табу выступает как часть общей системы социального контроля, регулирующей поведение своих членов в наиболее ответственных жизненных ситуациях, имеющих общественное значение. Табу имеет не только запретительную, но и принудительную силу, обеспечивая концентрацию внимания и энергии людей при выполнении общественно полезной деятельности. Аналогия табу с компульсивным неврозом, подчеркивают они, построена на сравнении принципиально разнородных по своему происхождению и общественной значимости явлений. Она не только не способствует научному пониманию табу, но, напротив, искажает и мистифицирует эту сложную историческую и социально-психологическую проблему.
Собранные этнографами факты свидетельствуют, что истоки различных видов табу коренятся не в глубинах бессознательного, а в условиях реальной жизни первобытного коллектива. Они вырастают из потребностей и отношений повседневной жизни, из характера и условий материального производства. Зафиксированные в них регламентации и запреты в большинстве случаев имеют рациональный, хотя и не всегда адекватно осознанный характер. Половые и производственные табу, наложение запрета на пищевые запасы, орудия труда, нуждающиеся в охране участки территории, водоемы, ограждение слабых от вспышек агрессивности со стороны более сильных - все это находит свой рациональный смысл в потребностях самосохранения коллектива.
Кажущаяся произвольность и иррациональность табу объясняется не доминирующей ролью бессознательного, а условиями и предпосылками, вызвавшими к жизни эту форму социальной регуляции. Возникновение табу, как известно, относится к глубокой древности, к эпохе становления человека и человеческого общества, ко времени, когда самой большой опасностью, угрожавшей первобытному стаду пралюдей в их нелегкой борьбе за существование, был зоологический индивидуализм. Обуздание зоологического индивидуализма было настоятельной потребностью и основным условием самосохранения как стада, так и отдельных его членов. Однако эта потребность, как и природа опасности, угрожавшей стаду, не могла быть на данном уровне развития мышления адекватно осознана. Этические табу возникли как средство устранения реальной опасности, которую представлял для первобытного общества зоологический индивидуализм людей. Как и в обычных моральных нормах, в этических табу нашли свое выражение социальные и производственные потребности коллектива, по они не были осознаны коллективом и его членами как их собственные. Коллектив требовал от своих членов соблюдения табу не в силу осознанности возможных последствий его нарушения, а из страха перед последствиями, которые грозят коллективу в случае нарушения табу одним из его членов. Как свою собственную потребность коллектив осознавал не ту, которая выражалась в табу, а необходимость соблюдения самого табу. В опыте сменявших друг друга поколений происходил отбор и закрепление социально полезных форм поведения. Другое дело, что фиксирующие их нормы зачастую получали искаженную религиозно-магическую интерпретацию, обрастали множеством бессмысленных или со временем потерявших смысл аксессуаров, обрядов и верований. Нередко наряду с полезными возникали также бесполезные и даже общественно вредные запреты, что также находит свое объяснение в узости познавательно-практической деятельности людей, в неумении находить реальные причинно-следственные связи явлений. Указание Фрейда на бессознательный, амбивалентный характер табу, безусловно, заслуживает внимания, хотя эти свойства и не имеют того универсального значения, которое им придает психоанализ. Этнографы отмечают, что желание нарушить табу возникает довольно часто, но почти всегда оно носит вполне осознанный характер. Бессознательное не играет сколько-нибудь существенной роли в возникновении и функционировании табу. Табу "бессознательно" и в том смысле, что вызвавшая его к жизни объективная потребность остается для коллектива скрытой, и в том, что процесс реализации индивидом сложившихся в коллективе норм нравственности также не осознается. В результате по отношению и к коллективу и к отдельному индивиду табу выступает одновременно и как внутренняя потребность (как голос совести) и как нечто внешнее, принудительно навязанное. Таким образом, само понятие бессознательного приобретает смысл, совершенно отличный от психоаналитического. Например, двойственное отношение к покойнику, о котором упоминает Фрейд, отнюдь не универсальное явление. Кроме того, у многих народов страх относится не к личности покойника, а к злому духу, причинившему смерть и продолжающему обитать в его теле. Т. е. любовь и страх в данном случае относятся к совершенно разным объектам. |
