|
Происхождение религии (ч.2)
Согласно Фрейду, отложившееся в бессознательной сфере психическое наследие прошлого не остается бездейственным. Оно постоянно дает о себе знать, проявляясь во множестве замаскированных форм. Наиболее явственно это архаическое прошлое обнаруживает себя в моменты, когда контроль со стороны сознания по тем или иным причинам ослаблен. Таким универсальным, присущим всем людям состоянием является, как известно, сон. Поэтому первым местопребыванием прошлого в духовной жизни человека Фрейд считал именно сновидения. Справедливости ради следует отметить, что задолго до Фрейда сходные мысли о природе сновидений высказывал Платон, а затем Ницше. В работе "Рождение трагедии" Ницше писал, что сновидения возвращают нас к темным истокам, из которых берет начало человеческая культура, что во сне оживают следы первобытной памяти человечества. В том же духе высказывался и Фрейд. "Работа сновидений,- писал оп,- возвращает нас к доисторическому времени двоякого рода: во-первых, это индивидуальный доисторический период, детство, во-вторых... это филогенетическая доисторическая эпоха". Фрейд рассматривал сон как пример регрессии, возвращения к прошлому, как форму возрождения древних инстинктивных импульсов, как реставрацию "первобытного нарциссизма". Эта точка зрения опиралась на обнаруженное психоанализом сходство между символикой сновидений современного человека (прежде всего невротика) и обычаями первобытных народов. Сексуальные символики сновидений, по мнению Фрейда, имеют аналоги в мифологии, магических ритуалах, бытовых церемониях прошлого, из чего можно заключить, что их питают одни и те же психические истоки. Сходство сексуальной символики сновидений с мифологией древних народов указывает, по мнению Фрейда на то, что они черпают свое содержание из одного и того же источника, поэтому анализ одного из них может служить аналогом для понимания другого. Анализ сновидений, утверждал Фрейд, должен раскрыть человеческое архаическое наследие, то, что психически является в нем врожденным. Не случайно "Толкование сновидений" занимает в психоанализе столь большое место и является, по меткому замечанию Ф. Риффа, своеобразной археологией, откапывающей "психические древности".
Другим местопребыванием прошлого Фрейд считал детство. Аналогия между зарей цивилизации и детством человечества, между дикарем и ребенком, восходящая к Руссо, приобрела в начале XX в. широкую популярность среди представителей общественных наук, механически переносивших диалектику эволюции биологических видов (вспомним биогенетический закон, сформулированный немецким биологом-дарвинистом Эрнстом Геккелем) в область социального развития. Эту аналогию широко использовали Вундт, Фрезер, Тейлор, Аткинсон, Смит и другие исследователи первобытной культуры. В общей психологии идея параллелизма индивидуального и видового развития нашла воплощение в теории рекапитуляции, разрабатывавшейся Д. Болдуином, Т. Рибо, С. Холлом и другими видными психологами того времени. Суть ее состояла в том, что ребенок в процессе роста вкратце повторяет путь духовного развития человечества, последовательно двигаясь от дологических и религиозно-магических форм мировосприятия к современному научному мышлению.
В психологии теория рекапитуляции была известным шагом вперед, поскольку она рассматривала становление личности, сознания в понятиях истории культуры, т. е. не как процесс индивидуального созревания, а как результат воздействия на личность надындивидуальных законов, управляющих человеческим обществом и его культурой. Сторонники теории рекапитуляции стремились дополнить эволюционно-биологическое объяснение психического развития культурно-историческим. Однако широкие культурно-исторические параллели, к которым они прибегали для объяснения законов психического развития, в большинстве случаев оказывались бесплодными. С одной стороны, это объяснялось идеалистической трактовкой человеческого общества и его движущих сил, с другой - недооценкой роли воспитания и обучения как факторов становления личности. Сторонники биогенетической концепции в конечном счете с неизбежностью приходили к признанию ведущей роли врожденных, природных факторов. Развитие личности приравнивалось к созреванию, основные стадии и пределы которого заранее предопределены (ведь ребенок, реализуя наследственные предрасположения, лишь повторяет исторический путь человечества). Обучение, воспитание рассматривалось ими не как определяющее, а как сопутствующее условие, смысл которого состоит лишь в выявлении изначальной природной детерминации развития. Так, например, американский психолог С. Холл, разрабатывавший проблемы педагогической психологии, основной функцией воспитания считал не столько приобщение ребенка к культуре, сколько создание условий для быстрого и безболезненного прохождения ребенком неизбежных в процессе развития стадий первобытного анимизма, магии и религии.
В русле этого направления оценивал развитие ребенка и Фрейд, полагавший, что каждый индивид в своем детстве так или иначе вкратце повторяет развитие человеческого рода. В период детства человек, по мнению Фрейда, должен проделать огромный путь развития от каменного века до участия в современной цивилизации. Стадии и пределы этого развития предопределены всем ходом человеческой истории. Предопределены настолько, что Фрейд, разделявший позитивистскую концепцию истории, согласно которой человечество в своем духовном развитии движется от анимизма через религию к науке, считал возможным провести параллель между ступенями развития человеческого миросозерцания и стадиями либидозного развития отдельного индивида. В интерпретации Фрейда анимистическая фаза в истории культуры соответствует "младенческому нарциссизму", религиозная - детской привязанности к родителям, научная - зрелости индивида, приспособившегося к требованиям реальности. Таким образом, согласно воззрениям Фрейда, прошлое человечества имеет свой аналог в детстве индивида и, наоборот, детство индивида - это лишь спрессованное во времени прошлое человеческого рода. Именно отсюда и возникает у основателя психоанализа искушение "разгадать первоначальный смысл тотемизма" по его "инфантильным следам".
Третьим прибежищем прошлого, согласно Фрейду, является болезнь. Взгляд на психическое расстройство как на "регрессию", возвращение психики на более низкие ступени развития не был оригинальным. Эту идею еще в начале XIX в. отстаивал немецкий психолог-идеалист К. Г. Карус. Позднее аналогичную точку зрения развивал английский невролог X. Джексон, французские психологи Т. А. Рибо и П. Жане и др. Но, по-видимому, наиболее близкую для себя интерпретацию Фрейд нашел в работах одного из основателей так называемой психологии народов, немецкого философа-идеалиста М. Лацаруса, рассматривавшего психическое заболевание как погружение в фантастический мир "естественного человека". Суммировав и доведя эти идеи до логического конца, Фрейд пришел к прямому отождествлению ненормальности с первобытностью. "Сравнение, - писал он в "Тотеме и табу", - должно открыть большое сходство "психологии первобытных народов", как ее показывает нам этнография, с психологией невротика, насколько мы с ней познакомились благодаря психоанализу". Как мы помним, сам невроз в интерпретации Фрейда есть не что иное, как "специфическое заболевание сексуальной функции", "следствие аномального развития либидо", результат неудовлетворительного вытеснения инфантильной сексуальности. Фрейд утверждал, что основной комплекс невроза заключается в отношении к родителям, находящимся во власти инцестуозных желаний, т. е. является тем самым комплексом, который присущ любому ребенку и который должен быть преодолен в процессе его роста и развития.
Круг, как мы видим, замкнулся. Цепь аналогий и уподоблений привела в конце концов Фрейда к следующему, чрезвычайно важному для понимания методологии и логики его исследования выводу. А именно: поскольку основные характеристики табу и невроза навязчивости совпадают, а психологический механизм образования невроза известен, Фрейд решает по аналогии с неврозом смоделировать механизм действия табу. Согласно психоанализу, компульсивный (навязчивый) невроз возникает вследствие подавления в детстве какого-либо сильного влечения. Ребенку, например, вопреки запретам родителей нравится трогать свой половой орган. Запрещение усвоено, поскольку запрет исходит от любимых лиц. Но первоначальное влечение от этого не исчезло, оно просто подверглось вытеснению, перешло в бессознательное. В результате конфликта между осознанным запретом и бессознательным влечением создается психическая фиксация, в основе которой лежит амбивалентное отношение индивида к объекту влечения и связанному с ним действию. Поскольку конфликт не может быть разрешен прямым путем, стремящееся к реализации подавленное влечение перемещается на другие, замещающие его объекты. Соответственно меняет свою направленность и внутренний запрет, захватывая в поле своего действия все новые и новые области. При особой напряженности и длительности такой борьбы возникает невроз. Навязчивое действие становится компромиссным образованием, в замаскированной форме дающим выход бессознательному амбивалентному импульсу.
Здесь же сразу возникает вопрос о том, в каких же моментах инфантильного опыта Фрейд пытается обнаружить отголоски первобытной истории. Необходимый материал для реконструкции далекого прошлого дают, с его точки зрения, детские фобии, которые проявляются в патологическом немотивированном страхе ребенка перед каким-либо определенным видом животных. Психоаналитическое исследование подобных случаев, осуществленное Фрейдом и его учениками (Ранком, Абрахамом и др.), обнаружило, что "страх, по существу, относился к отцу, если исследуемые дети были мальчиками", и только в случае переноса этого страха на животное. Дабы не быть голословным, Фрейд приводит в качестве примера осуществленный им анализ фобии пятилетнего мальчика, известный в психоаналитической литературе как случай с маленьким Гансом.
В пятилетнем возрасте у мальчика развился патологический страх перед лошадьми. Он отказывался выходить на улицу, боялся, что лошадь придет в его комнату и укусит его. В процессе психоанализа было установлено, что страх перед лошадьми, навязчивое желание, чтобы лошадь упала (умерла), в действительности прикрывают враждебные чувства ребенка по отношению к собственному отцу. Как же произошел этот сдвиг? Ребенок, утверждает Фрейд, "находится в двойственной амбивалентной направленности чувств к отцу". Он одновременно и любит и ненавидит его, как конкурента в симпатиях к матери, на которую в темном предчувствии направлены зарождающиеся сексуальные желания.
Этот непереносимый для ребенка конфликт полярно направленных переживаний разрешается путем переноса негативных чувств по отношению к отцу на суррогат отца, т. е. на какое-либо животное, в данном случае лошадь. "Можно высказать предположение,- пишет Фрейд,- что в этих фобиях животных у детей вновь повторяются в негативном выражении некоторые черты тотемизма". В том, что такая параллель не беспочвенна, Фрейда убеждает тот факт, что и сами первобытные народы называют тотемное животное своим предком и прародителем.
Сущность тотемизма Фрейд усматривает в тайне тотемистической трапезы. Как известно, раз в год члены тотемного клана, в обычное время тщательно оберегающие жизнь своего животного-тотема, коллективно умервщляют его и съедают. Событие это сопровождается сначала скорбным оплакиванием тотема, а затем буйной радостью всех присутствующих. Торжественное нарушение запрета убивать и использовать в пищу тотемное животное наводит Фрейда на мысль, что праздник этот имеет какой-то аналог в действительности, что за символическими действиями дикарей скрывается какое-то реальное событие человеческой истории. Напомним, что, согласно психоанализу, любые, даже самые абсурдные, действия невротика имеют какой-то вполне реальный жизненно важный для него смысл. Поэтому задача психоаналитика состоит в том, чтобы в сложном переплетении невротических замещений, переносов обнаружить замаскированный источник психологической травматизации больного. Аналогично перевод тотемистической символики на язык "реальных" событий приводит Фрейда к созданию гипотезы, которая хотя и "может показаться фантастической, но имеет то преимущество, что создает неожиданное единство между разрозненными до того рядами феноменов".
В законченном виде реконструкция событий, связанных с возникновением тотемизма, выглядит следующим образом: "В один прекрасный день изгнанные братья соединились, убили и съели отца и положили, таким образом, конец отцовской орде. Они осмелились и сообща совершили то, что было бы невозможно каждому в отдельности. Может быть, культурный прогресс, умение владеть новым оружием, дал им чувство превосходства. То, что они, кроме того, съели убитого, вполне естественно для каннибалов-дикарей.
Жестокий праотец был, несомненно, образцом, которому завидовал и которого боялся каждый из братьев. В акте поедания они осуществляют отождествление с ним, каждый из них усвоил себе часть его силы. Тотемистическая трапеза, может быть первое празднество человечества, была повторением и воспоминанием этого замечательного преступного деяния, от которого многое взяло свое начало: социальные организации, нравственные ограничения и религия".
Дабы эта кровавая история выглядела более достоверно, Фрейд выдвигает предположение о том, что "объединившиеся братья находились во власти тех же противоречивых чувств к отцу, которые мы можем доказать у каждого из наших детей и у наших невротиков как содержание амбивалентности отцовского комплекса". С одной стороны, они ненавидели отца, стоявшего на пути удовлетворения их честолюбивых стремлений к власти и их сексуальных вожделений. С другой стороны, они любили его, восхищались его силой и могуществом. В акте отождествления им удалось утолить лишь ненависть и чувство соперничества. Напротив, нежные чувства к жертве не только не исчезли, но даже усилились. Братья внезапно ощутили острое раскаяние. "Мертвый стал сильнее живого. Пытаясь справиться с мучительным чувством вины, братья, подобно классическим невротикам, начали налагать на себя всевозможные ограничения. Они добровольно отказывались от принадлежавших отцу женщин (табу инцеста). Отвергнув подрывающее единство сексуальное соперничество, они тем самым положили начало социальной организации. В то же время раскаявшиеся братья переносят свои не находящие разрядки положительные чувства к отцу на его суррогат - животное точно так же, как это сделал уже известный нам маленький Ганс. Оберегая и задабривая животное-тотем, братья осуществляют своего рода примирение со своей жертвой и дают выход гнетущим чувствам вины и раскаяния. Так возникает религия".
"Тотемистическая религия,- пишет Фрейд,- произошла из сознания вины сыновей, как попытка успокоить это чувство и умилостивить оскорбленного отца поздним послушанием".
Но тотемизм впитал в себя не только раскаяние и жажду искупления, в нем воплотились также воспоминания о великом триумфе сыновей над поверженным отцом. Тотемистическая трапеза, отменявшая все табу, в символической форме воспроизводит убийство отца (родоначальника, предка) и тем самым дает выход как сыновьей скорби, так и ликованию победителей. Так, "великое злодеяние" стало поворотным пунктом человеческой истории, дав толчок становлению человеческой цивилизации, религии, нравственности, социальной организации. "Общество,- заключает Фрейд,- покоится теперь на соучастии в совместно совершенном преступлении, религия - на сознании вины и раскаянии, нравственность - отчасти на потребностях этого общества, отчасти на раскаянии, требуемом сознанием вины". Но Фрейд понимал, что выведенная таким образом идея о комплексе Эдипа как изначальном ядре тотемизма не может быть воспринята иначе как очередной психоаналитический анекдот, что подобный вывод не убедит не только непсихоаналитиков, но и диссидентов из швейцарской группы, возглавляемой Юнгом.
Необходимо было найти опору в этнографии, антропологии и истории. И Фрейд нашел ее в коллекции этнографических фактов английского этнографа-религиоведа Дж. Фрезера, в концепции происхождения жертвенных трапез шотландского археолога и историка религии Р. Смита и в теории "циклопической семьи" шотландского этнографа и антрополога Дж. Аткинсона, в свою очередь опиравшегося на учение Ч. Дарвина.
Оценивая фактологическую базу "Тотема и табу", Ф. Рифф как-то заметил, что Фрейд черпал материал для своей книги главным образом из области "этнографических анекдотов и курьезов". Действительно, из гигантской коллекции фактов, собранных Дж. Фрезером в четырехтомной работе "Тотемизм и экзогамия", Фрейд отобрал лишь то, что работало на его теорию. И не случайно, что, анализируя происхождение института табуации, Фрейд из всего многообразия известных науке видов и форм табу отобрал лишь четыре вида запретов.
Что касается концепций Р. Смита и Дж. Аткинсона, то они сыграли огромную роль в формировании взглядов Фрейда на природу тотемизма. Фрейд писал, что именно из их рук он получил ключ к пониманию "природы первородного греха", положившего начало религии и культуре. Робертсон Смит был одним из приверженцев того направления в буржуазном религиоведении, которое рассматривало культ как первооснову, первоэлемент любой религии. Он считал, что ритуал складывается в результате импульсивного, стихийного перехода ощущений (аффектов) в действие, а затем на базе этих действий как их идейное обоснование возникают религиозные представления и мифы.
Звено для построения своей историко-религиоведческой концепции Фрейд нашел в книге Смита "Религия семитов" (1899). Книга доставила Фрейду огромное удовлетворение, и он был счастлив, найдя в ней подтверждение своим идеям. Смит высказал в этой книге немало интересных мыслей о происхождении и развитии религиозных верований о генезисе и эволюции жертвенных трапез. Он был близок к правильному пониманию тотемизма как отражения общественного устройства первобытных племен и подчеркивал, что тотемное животное, почитаемое кланом, символизирует единство его членов. Но Фрейда заинтересовала не эта сторона исследования Смита. Его внимание было привлечено предположением Смита о том, что "тотемистическая трапеза", т. е. ритуальное умервщление и поедание тотемного животного, символизирует заключение "кровного союза" клана со своим богом и, таким образом, является древнейшим религиозным актом. Она якобы образует центральную часть тотемистической системы и служит источником и прототипом всех известных в истории религии жертвоприношений.
Концепцию Смита критиковали многие видные этнографы. Они утверждали, что действие приобретает религиозный смысл лишь в связи с представлениями и тотемизм в этом смысле не является исключением. Они критиковали Смита за многочисленные исторические натяжки, за переоценку значения ритуальных трапез в системе тотемизма и т. д.
Другим важнейшим источником для концепции Фрейда явилась теория происхождения семьи Дж. Аткинсона.
В 1903 г. Дж. Аткинсон, длительное время наблюдавший жизнь туземцев Новой Каледонии, опубликовал работу "Первобытное право", в которой, в частности, высказал мысль, что первоначальной формой человеческого общежития была "циклопическая семья", состоявшая из одного самца и нескольких самок с детенышами, находившихся в его полном распоряжении и пользовании. Теория Аткинсона в свою очередь опиралась на некоторые мысли Ч. Дарвина, изложенные в работе "Происхождение видов". В отрывке, который использует Аткинсон, Дарвин описывает хорошо известную натуралистам организацию жизни обезьян. Стада обезьян представляют собой конгломераты гаремных семей, состоящих из взрослого самца и нескольких самок. Как и у всех стадных животных, в объединениях обезьян существует система доминирования, от положения особей в которой зависит число самок в гареме того или иного самца. Самцы, занимающие самые низкие места в иерархии стада (слабые, старые), а также подрастающий молодняк вообще не имеют самок. Таким образом, система доминирования в стаде выполняет в числе других также функцию подавления полового инстинкта слабых самцов сильными. Подрастая и набираясь сил, молодые самцы стремятся изменить свое место в системе доминирования и вступают в бой с вожаками гаремов. Происходящее при этом изменение в соотношении сил между самцами приводит к перегруппировке самок. Существование гаремной семьи у обезьян обусловлено особенностями биологии размножения данного вида и является условием нормального функционирования у них полового инстинкта.
Ч. Дарвин, сопоставляя формы организации половых отношений у высших приматов и у человека, стремился опровергнуть распространенную среди части антропологов идею о существовании беспорядочного промискуитета (т. е. ничем не ограниченной свободы половых связей внутри исходной кровно-родственной группы). В этом контексте различение двух типов семей (гориллы и человека) не имело принципиального значения. Но положение коренным образом менялось при попытке определить грань, отделяющую животного предка человека от человека в собственном смысле этого слова. Здесь уже отождествление жизни животных в их природном состоянии с жизнью людей в культурной среде и перенос биологических законов стада па социальную организацию человеческой семьи совершенно недопустимы.
Однако Аткинсон игнорировал этот качественный скачок в развитии человека, ссылаясь на примеры не только из жизни человекообразных обезьян, но даже диких лошадей и быков, у которых сексуальное соперничество нередко приводит к убийству слабого, старого животного. Он выдвинул теорию "насильственного", т. е. предполагающего убийство вожака подросшими самцами-сыновьями, перехода от "циклопической" семьи к социальной организации людей. Экстравагантная теория Аткинсона, единодушно отвергнутая антропологами и этнографами, была тем не менее взята на вооружение Фрейдом. Она как нельзя более соответствовала его представлению об извечном конфликте сына и отца и открывала заманчивые перспективы генетического обоснования Эдипова комплекса.
Итак, опорными пунктами фрейдовской концепции происхождения тотемизма стали психоаналитическая трактовка детской сексуальности, концепция происхождения жертвенных трапез Р. Смита и теория "циклопической семьи" Дж. Аткинсона. В процессе осмысления этого материала, вспоминал Фрейд впоследствии, перед ним возникла "гипотеза или, лучше сказать, видение", которое он и воплотил в работе "Тотем и табу".
Что же увидел Фрейд сквозь магический кристалл психоанализа? Согласно Фрейду, давным-давно, во времена, теряющиеся во тьме веков, существовала первичная орда, в которой "в один прекрасный день" разыгрались события, оставившие "неизгладимые следы в истории человечества". Здесь, в полном соответствии с моделью Дарвина- Аткинсона, правил жестокий и ревнивый отец, владевший всеми самками и изгонявший своих сыновей, как только они подрастали. Подобное состояние общества, замечает Фрейд, нигде не было предметом наблюдений. Древнейшей из известных науке форм социальной организации людей был материнский род. Как же смогло произойти превращение первобытной гаремной орды в экзогамную материнскую коммуну?
Согласно представлениям Фрейда, табу призвано обуздывать сексуальные, агрессивные, эгоистические влечения и импульсы, предоставляя им в то же время компромиссные, социально допустимые формы разрядки. Вот здесь-то и пролегает, согласно Фрейду, демаркационная линия между табу и неврозом. Неврозы, писал Фрейд, с одной стороны обладают глубоким сходством с большими социальными достижениями (искусством, религией и философией), а с другой стороны, они производят впечатление искажения последних. С некоторой смелостью можно утверждать, что истерия представляет собой карикатуру на произведение искусства, невроз навязчивости - карикатуру на религию, параноический бред - карикатурное искажение философской системы. Это отклонение в конечном счете объясняется тем, что неврозы представляют асоциальные образования; они питаются средствами индивида и совершают то, что в обществе развилось благодаря коллективной работе. При анализе возникновения неврозов оказывается, что решающее влияние имеют влечения сексуального происхождения, между тем как соответствующие образования культуры основаны на социальных влечениях, т. е. таких, которые лишены эгоистических и эротических компонентов. |
