|
Место религиоведческой проблематики в творчестве Фрейда
Будучи определенной мировоззренческой системой, совпадающей или не совпадающей с убеждениями исследователя, религия неизбежно выявляет и его личпую позицию в религиозном вопросе. Поэтому, пытаясь понять сущность религиоведческой концепции Фрейда, мы не можем пройти мимо вопросов о его отношении к религии.
Фрейд, как известно, считал себя атеистом и не раз в беседах и переписке с друзьями называл себя "законченным безбожником", "грешным еретиком", "нечестивым язычником" и т. д. В этих порой шутливых, порой вполне серьезных оценках не было бравады. Фрейд принадлежал к той счастливой категории людей, чьи взгляды не расходились с делами и чья повседневная жизнь является лучшим аргументом их философии.
Как мы уже ранее говорили, Фрейд вырос в семье, свободной от религиозных предрассудков. В воспитании маленького Фрейда принимали участие не только родители, но и еще одно лицо - старая няня но национальности чешка. О ней можно было бы не упоминать вовсе, если бы не фантастические домыслы некоторых буржуазных исследователей относительно ее роли в формировании мировоззрения Фрейда. Эта женщина оказалась настоящей находкой для тех, кону ненавистен атеизм основателя психоанализа, для тех, кто вопреки общеизвестным фактам хотел бы превратить Фрейда в союзника религии. О пей сохранилось немного сведений. Известно лишь, что она была католичкой и иногда брала с собой мальчика в церковь, что ребенок был привязан к ней и, когда за мелкое воровство ее уволили (Фрейду было тогда 2,5 года), он капризничал и плакал, долго не мог примириться с ее внезапным исчезновением. Эти немногочисленные факты послужили поводом для самых невероятных спекуляций. Так, по мнению ряда авторов, отношение Фрейда к религии носило амбивалентный (двойственный) характер. Истоки этой болезненной двойственности якобы коренятся в младенческом опыте Фрейда. Травма разлуки с нянькой и потрясение, вызванное ее отступничеством от этических норм исповедуемой религии, оставили якобы неизгладимый след в его неокрепшей душе. Резкие нападки Фрейда па религию, согласно этой точке зрения, свидетельствуют о невротическом характере его атеизма, порожденного негативным детским опытом. В то же время раннее знакомство с религией не прошло для Фрейда бесследно. Оно сохранилось в виде бессознательной, ностальгической тоски по религии, сопровождавшей его всю жизнь.
Рассуждения такого рода, как и лежащая в их основе аргументация, мягко говоря, "притянуты за уши". Безусловно, впечатления детства оказывают огромное влияние на развитие личности. Но психика ребенка - это не восковая пластина, пассивно запечатлевающая любые внешние воздействия в любой их последовательности. Существуют известные возрастные границы, определяющие способность ребенка воспринимать и сохранять те или иные впечатления. Психологи, занимающиеся проблемами религиозного воспитания, в своих рекомендациях родителям и пастырям подчеркивают бессмысленность обучения детей религии ранее 3,5-4 лет. До этого возраста, указывают они, психика ребенка еще не подготовлена к усвоению религиозных представлений. Даже простейшие культовые навыки долгое время воспринимаются детьми как "игра", вне связи с религиозными символами и идеями. Что же касается эмоциональной травмы, вызванной крушением веры в этическую силу христианства, то следует заметить, что о причинах увольнения старухи няньки Фрейд случайно узнал от матери лишь в возрасте 46 лет (!), т. е. будучи уже, по его собственным словам, "законченным безбожником". Совершенно очевидно, что рассуждения о фатальном влиянии няньки носят откровенно спекулятивный характер и преследуют единственную цель - скомпрометировать атеизм Фрейда.
В действительности нет нужды искать истоки негативного отношения к религии в неосознанных влечениях и детских травмах Фрейда.
Фрейд благополучно миновал ту стадию нерефлекторной детской веры, через которую пеизбежно проходит всякий ребенок, растущий в религиозном окружении, и преодоление которой в более зрелом возрасте нередко приобретает драматическую окраску. Фрейд никогда не знал болезненного разлада сознания, мучительных колебаний между верой и неверием. Его ученик и биограф Эрнст Джонс писал в этой связи: "Он вырос свободным от какой-либо веры в бога и бессмертие и, похоже, никогда не чувствовал в этом нужды. Эмоциональные потребности, которые обычно проявляются в отрочестве, нашли выражение сначала в довольно смутных философских размышлениях, а затем в страстной приверженности принципам науки"
Все это, конечно, не значит, что Фрейд жил вообще в полном отрыве от религиозного влияния, в какой-то искусственной, стерильной обстановке. Он был человеком своей среды, своей эпохи, в которой религии принадлежало весьма существенное место. Он рано познакомился с Библией. Еще не умея читать, он любил рассматривать иллюстрации в прекрасно изданной, снабженной пространными комментариями по древней истории и сравнительному религиоведению Библии, изданной Людвигом Филиппсоном. Впоследствии, объясняя свою склонность к проблемам религии, Фрейд писал, что раннее знакомство с Библией позднее имело для него огромное значение в выборе научных интересов. Известно также, что в гимназические годы в соответствии с существовавшим в Австро-Венгрии обязательным религиозным обучением он посещал уроки закона божия. Столь же очевидно и то, что, живя в большом многонациональном городе, Фрейд не мог не сталкиваться с различными проявлениями религиозной жизни. Однако это знакомство нередко носило по большей части негативный характер. Как выходец из еврейского гетто, Фрейд рано познакомился с разнообразными вспышками религиозного фанатизма и массовой экзальтации, с умело разжигаемой церковниками нетерпимостью и межконфессиональной розней, нередко завершавшимися кровавыми погромами. Эти впечатления оставили глубокий след в душе Фрейда. В совокупности с семейным воспитанием и последующим овладением научными знаниями о мире они легли в основу того решительного неприятия религии, которому он остался верен до конца жизни.
Мы уже упоминали, что в гимназические и студенческие годы взгляды Фрейда формировались под влиянием рационализма и естественнонаучного эмпиризма. Мир природы представлялся ему всеобъемлющим, и он не видел ни одного свидетельства в пользу существования сверхъестественного, чудес и прочих материально не обусловленных явлений.
Фрейд вообще был чужд мистике. До конца своей жизни он остался верен принципу, усвоенному в лаборатории Брюкке. Спиритизм, парапсихология и прочая чертовщина, захлестнувшая Европу на стыке двух веков, неизменно встречали с его стороны сдержанный скептицизм. "К сожалению, я должен признаться,- с юмором заметил Фрейд,- что принадлежу к числу тех недостойных, в чьем присутствии духи прекращают свою деятельность и сверхчувственное улетучивается, так что я никогда не имел случая пережить лично что-нибудь, могущее дать мне повод к вере в чудеса". Анализируя предчувствия, "вещие сны", телепатию и прочие проявления сверхъестественных сил, в которые охотно верит легковерная публика, Фрейд ни в одном известном ему случае не обнаружил каких-либо свидетельств в пользу их реальности. Придерживаясь позиции научного объективизма и избегая огульного отрицания малоизученных явлений, он в то же время считал, что, если наука установит реальность сверхчувственных феноменов, "мы и произведем требуемую новыми познаниями модификацию наших "законов", не теряя, однако, представления об общей связи вещей", т. е. он был уверен, что объяснение "загадочных" явлений человеческой психики возможно лишь в рамках естественнонаучной картины мира, не допускающих каких-либо уступок мистике.
Религия в представлении Фрейда была прямым антиподом науки, средоточием человеческих заблуждений и иллюзий. Насколько немыслимым представлялся ему компромисс научного и религиозного мировоззрений, показывает тот факт, что веру естествоиспытателя в Священное писание он считал ярким примером дезинтеграции личности, ибо совершенно не мог себе представить, как аналитико-критическое мышление ученого может сочетаться со слепой, нерассуждающей верой.
В своей научной деятельности Фрейд старался придерживаться правила объяснять любые явления действительности, не прибегая к помощи каких-либо надприродных сил. Анализируя в ряде работ различные сверхчувственные явления, Фрейд доказывал, что они основаны на ложной интерпретации психических феноменов, в действительности не содержащих в себе ничего "чудесного". Не случайно, получив приглашение стать членом американского Института психических исследований, занимавшегося изучением пара-психологических и других "сверхчувственных" феноменов, он решительно потребовал не упоминать его имени в связи с этими исследованиями. Свой отказ он мотивировал не только желанием оградить психоанализ от оккультизма и мистики, но и личным неприятием всего, что с ними связано. "Я,- писал он,- не могу преодолеть в себе некоторых скептико-материалистических предубеждений и внес бы их в исследование оккультных явлений. Так, я всецело не способен даже в качестве простого научного допущения воспринимать идею личного посмертного существования. Не лучше обстоит дело и с идеоплазмой".
Фрейд был равно непримирим как к суевериям легковерной толпы, так и к религиозно-идеалистическим исканиям интеллектуальной элиты. Он решительно осуждал попытки некоторых представителей буржуазной интеллигенции превратить религию в туманную философскую абстракцию, гальванизировать религиозное умонастроение с помощью интуитивных озарений или мистического самопогружения. Подобные состояния, указывал Фрейд, в лучшем случае могут дать пищу для размышлений о нашей собственной психике, но ни в коей мере не являются аргументом в пользу религии. "Стыдно сознавать, - с горечью писал он,- что большое количество наших современников из числа тех, кто должен был бы понимать, что такая религия незащитима, все же пытаются защитить ее пункт за пунктом, отступая в жалких арьергардных боях".
Фрейд считал своим долгом бороться с любыми формами и проявлениями религии, но особенно нетерпимо он относился к посягательствам церковников на духовную свободу и права личности. Обсуждая вопрос о вступлении в Международное братство культуры и этики, он писал о том, что его привлекают как практический, наступательный, так и превентивный характер возможности открытой борьбы с всевластием государства и церкви в тех случаях, когда они совершают несправедливость.
На этом вопрос об отношении Фрейда к религии можно было бы считать исчерпанным, если бы не участившиеся на страницах буржуазной и особенно клерикальной печати попытки затушевать и даже поставить под сомнение свободомыслие Фрейда.
Так, например, в конце 50-х годов в работах католических авторов можно встретить высказывание, что в последние годы жизни Фрейд примирился с католической церковью н даже заискивал перед ней, что у него якобы существовало тайное желание обратиться в католичество. Свидетельством тому служит якобы последняя работа Фрейда - "Моисей и единобожие". Во введении к этой книге, описывая положение, в котором он оказался с приходом к власти фашизма, Фрейд писал: "Мы живем в католической стране, под протекцией католической церкви, не зная, сколь долго она еще продлится. Пока эта протекция существует, я, естественно, колеблюсь сделать что-либо, способное возбуждать враждебность этой церкви. Это не трусость, а осторожность; новый враг - и я буду стараться не привлекать его внимания - более опасен, чем старый, с которым мы научились жить в мире". Далее, высказав предположение о возможном запрещении психоанализа нацистами, Фрейд замечает: "Столь дикие методы подавления никоим образом не чужды католической церкви, но когда к ним прибегнут другие, она рассматривает это как посягательство на свои привилегии". Здесь, как мы видим, нет ни намека па смирение или заискивание. Католическая церковь всегда была и оставалась для Фрейда символом мракобесия, рассадником темноты и невежества. Она по-прежнему ему ненавистна, но она враг привычный, поэтому перед лицом еще более жестокого и опасного врага - немецкого национал-социализма - он не считает возможным обострять с пей отношения.
Фрейд вырос в еврейском гетто и с детских лет наблюдал все ужасы религиозной розни, которую на протяжении многих веков насаждала в странах Европы католическая церковь. Не случайно, нападая в своих работах на религию, Фрейд почти всегда имел в виду католицизм.
Характер теоретических изысканий Фрейда также Не способствовал установлению идиллических отношений с церковными кругами. После выхода в свет сочинений Фрейда в числе наиболее злобных критиков психоанализа оказалась и римско-католическая церковь, заклеймившая его как посягателя на религию, нравственность и общественный порядок. Психоаналитические исследования стали предметом подозрительного внимания католицизма. Сочинения Фрейда были внесены папой в "Индекс запрещенных книг", и это запрещение было снято лишь после смерти Фрейда.
Не менее натянутыми выглядят попытки обнаружить у Фрейда симпатии по отношению к протестантизму. Фрейд однажды пошутил, что хочет перейти в протестантизм, но, как свидетельствует Э. Джонс, исключительно по антирелигиозным мотивам. Фрейд в это время собирался жениться. А поскольку протестантам был разрешен светский брак, Фрейд, питавший глубочайшее отвращение ко всякому ритуализму, с горечью заметил, что скорее готов принять протестантство, чем участвовать в церковной брачной церемонии. Известно также, что Фрейд иногда называл себя "сексуальным протестантом". Тем самым он хотел подчеркнуть не свои симпатии к протестантизму, а принципиально новый подход психоанализа к окутанным пуританской стыдливостью и ханжескими табу проблемам пола. По существу же, протестантизм был в такой же мере чужд Фрейду, как и любая другая религия. В одном из писем протестантскому священнику О. Пфистеру, интересовавшемуся возможностью применения психоанализа в пастырской деятельности, Фрейд, ответил, что подобная мысль никогда не приходила ему в голову.
Но не только христианские идеологи пытаются в наши дни "обратить" Фрейда в свою веру. Не отстают от них и апологеты иудаизма. Вопреки заявлению самого Фрейда о том, что он столь же мало является последователем иудаизма, как и любой другой религии, они утверждают, что основатель психоанализа якобы всегда ощущал неразрывную связь с религиозным духом своего народа и что мистические традиции иудаизма оказали определяющее влияние на его творчество.
Фрейд действительно жил в еврейской среде, его ученики, друзья, пациенты в большинстве своем были евреями. Он хорошо знал историю и национальные традиции своего народа, но решительно возражал против любых попыток связать его идейными узами с иудейской религией. В письме членам сионистской организации "Бнай Брит" Фрейд писал: "Меня не связывала с еврейством - мой долг в этом признаться - ни вера, ни национальная гордость, потому что я всегда был неверующим, я был воспитан без религии, хотя и не без уважения к требованиям человеческой культуры, называемым "этическими""
Правда, усиление после первой мировой войны антисемитизма в Европе заставило Фрейда пересмотреть свою позицию в национальном вопросе. В интервью 1927 г. он сказал: "Мой язык - немецкий. Моя культура, мои знания - немецкие. Я считал себя интеллектуально немцем до тех пор, пока не заметил роста антисемитских предрассудков в Германии и Австрии. С тех пор я более не считаю себя немцем. Я предпочитаю называть себя евреем". Это, однако, не изменило его позиции в религиозном вопросе.
И не случайно его последняя книга "Моисей и единобожие" была воспринята иудейским духовенством как неслыханный по дерзости пасквиль, подрывающий самые основы иудаизма. Комментируя в одном из писем реакцию, вызванную этой книгой, Фрейд писал, что только иудаизм, но не христианство имеет все основания чувствовать себя задетым, поскольку лишь несколько замечаний, не содержащих, впрочем, ничего, что не было бы уже сказано ранее, намекают на христианство.
Завершая краткий обзор отношений основателя психоанализа с окружавшими его религиозными направлениями, мы, пользуясь его собственной оценкой, можем с полным правом заключить, что он был столь же мало последователем иудаизма, как и любой другой религии.
Однако рано еще ставить точку в полемике со сторонниками религиозной интерпретации личности Фрейда. Сознавая уязвимость прямого отождествления Фрейда с каким-либо конкретным религиозным направлением, некоторые буржуазные исследователи относят его к представителям внеконфессиональных форм религиозности. Они указывают, что в письмах Фрейда встречаются идиомы типа "бог знает", "бог мой" и т. д., что он неоднократно называл своими богами Логос и Эрос, что у него было сильно развито эстетическое чувство, пе мыслимое якобы вне религиозного отношения к действительности. Все это свидетельствует о том, что Фрейд был человеком верующим, а его антиклерикальные выпады были продиктованы желанием очистить религию от присущей церковным институтам косности.
Такая постановка вопроса не лишена определенного смысла. Известно, например, что среди современников Фрейда было немало деятелен науки и культуры, которые, не будучи верующими в традиционном смысле, в то же время тяготели к различным модификациям деизма, мистического пантеизма и даже оккультизма.
Увлечение внеконфессиональными формами религиозности, вызванное обострившимся в конце XIX - начале XX в. кризисом иудео-христианской традиции, отражало мировоззренческую непоследовательность буржуазной интеллигенции. С одной стороны, представители просвещенной части общества отвергали обветшалую церковную набожность, с другой стороны, лишь у немногих из них хватало интеллектуальной честности и гражданского мужества отказаться от религии вообще. Здесь давали себя знать и сила традиций, и дань моде, и известная мировоззренческая непоследовательность, незрелость, и множество других объективных и субъективных факторов. Весьма вольно трактуя понятие "религия", представители буржуазной интеллигенции (среди них было немало прогрессивно настроенных людей), по существу, сводили ее либо к утонченным формам философского идеализма, либо к не поддающимся рационализации субъективным переживаниям личности. Описывая подобное мироощущение, Ромен Роллан, увлекавшийся одно время мистическими восточными религиями, писал, что подлинный источник религиозности - это никогда не покидающее его чувство "вечности", чего-то безграничного, беспредельного, "океанического". Это чувство - чисто субъективное явление, а не догмат веры, с ним не связана никакая гарантия личного бессмертия. Но только на основании такого "океанического" чувства человек может назвать себя религиозным, даже если он отвергает любую веру и любую иллюзию. Отвечая Р. Роллану и всем тем, кто склонен был отождествлять религию с присущим человеку чувством "вечного" и "бесконечного", Фрейд писал: "У себя лично я не могу обнаружить наличия этого "океанического" чувства. Речь, по-видимому, идет о чувстве принадлежности внешнему миру как целому и неразрывной связанности с ним. ...На личном опыте я не имел возможности убедиться в первичном характере такого чувства. Я не могу, однако, на этом основании отрицать факт существования такого чувства у других. Вопрос только в том, насколько оно правильно интерпретируется и действительно ли его следует признать "fores et origo" всех религиозных запросов".
Несколько позднее, возражая против религиозно-идеалистической интерпретации некоторых слабо изученных психических явлений, Фрейд писал Р. Роллану: "Довольно далеко расходимся мы с Вами в оценке интуиции. Ваши мистики ей доверяются, ожидая от нее разрешения мировых загадок; мы же думаем, что она никак не может нам открыть ничего, кроме примитивных, близких первичным позывам побуждений и реакций, очень ценных - при правильном понимании для эмбриологии души, но непригодных для ориентации в чуждом нам внешнем мире".
Единственное средство познания Фрейд видел в науке и неизменно подчеркивал свою верность ее постулатам и принципам. Фрейд считал научное мировоззрение единственно истинным и продуктивным. Его основу составляют знания, но никакое знание не возникает из откровения, интуиции или предсказания. Научное познание опирается на факты, на опыт, на скрупулезное и всестороннее изучение предметов и явлений окружающего мира. Его главная цель состоит в том, "чтобы прийти в соответствие с реальностью, т. с. с тем, что существует вне нас и независимо от нас. Это соответствие с реальностью внешнего мира мы называем истиной". Фрейд оптимистически оценивал возможности науки и видел в ее развитии главное условие социального и духовного прогресса человечества. И хотя в его рассуждениях присутствовала известная доля позитивистского презрения ко всякому философствованию и наивная уверенность в самодостаточности конкретно-научного знания, верность науке, вера в принципиальную познаваемость мира и безграничные возможности научного мышлепия сближали Фрейда с лучшими представителями европейского рационализма.
Фрейд и сам не раз подчеркивал, что обладает "рационалистическим складом ума". Он считал себя приверженцем научного мировоззрения и даже называл свои взгляды "скептико-материалистическими".
Итак, что же составляло философскую матрицу его убеждений? Каковы были идейные истоки той неутомимой и страстной войны с религией, которую Фрейд вел на протяжении почти полувека? Эти вопросы возникают в связи с тем, что отрицание идеи бога, неприятие тех или иных сторон вероучения и культа далеко не всегда сопряжено с материалистическим взглядом на мир. Творчество таких философов, как Юм, Шопенгауэр, Ницше, а в наши дни Ясперс, Сартр, Рассел, показывает, что критика религии может вестись и с идеалистических позиций. Правда, в этом случае она неизбежно приобретает непоследовательный характер и чаще всего сводится к воинствующему антиклерикализму или религиозному нигилизму. Следовательно, вопрос о философских основах отношения Фрейда к религии является важным условием правильной оценки природы и сущности его атеизма.
На склоне лет подводя жизненные итоги, Фрейд писал: "Ни в своей частной жизни, ни в своих работах я никогда не скрывал, что я законченный неверующий". Действительно, в отношении Фрейда к религии не было ничего двусмысленного. Он решительно отрицал существование бога, сверхъестественного и любых других материально не детерминированных явлений, последовательно выступал против реакционной политики и деятельности религиозных организаций. Оценивая жизненный путь Фрейда, можно вполне согласиться с его учеником и биографом Э. Джонсом в том, что до конца своих дней Фрейд так и остался "нераскаявшимся атеистом". Но ограничиться такого рода констатацией нельзя. Фрейд интересует нас не как частное лицо, а как основатель влиятельного идейного течения, как создатель своеобразной психологической школы, как автор широко известной религиоведческой концепции. Следовательно, необходимо выяснить характер и содержательное наполнение его атеизма, место и роль его концепции в современной борьбе идей. Но, прежде чем непосредственно обратиться к содержательному анализу религиоведческого наследия Фрейда, дадим характеристику этого наследия в целом. |
