|
Проблемы культуры и общества
Слабость психоанализа особенно ярко проявилась при попытке Фрейда использовать метод исследования бессознательной части индивидуальной душевной жизни для решения больших социальных проблем, в том числе проблемы религии, ее роли и значения в обществе.
Фрейд считал, что существуют всего лишь две науки: естествознание, занимающееся окружающими человека природными объектами, и психология, изучающая самого человека и все то, что может быть названо человеческим. Вся совокупность общественных наук включалась им в систему психологии на правах ее частных (прикладных) дисциплин. Конкретизируя мысль применительно к изучению общества и его законов, Фрейд утверждал, что социология не может быть не чем иным, как прикладной психологией.
Несоответствие инструментария масштабу рассматриваемого явления не смущало Фрейда. Он был убежден в принципиальном сходстве социального и индивидуального, исторического и непосредственно наблюдаемого и даже предположил, что они, по сути дела, представляют собой один и тот же процесс, протекающий в разнородных объектах. Движущей силой этого процесса, согласно Фрейду, является энергия сексуального влечения, или Эроса. "В социальной жизни людей,- писал он,- происходит то же самое, что стало известно психоаналитическому исследованию в ходе развития индивидуального либодо" тем самым оно приобрело характер некоего космического начала, для которого индивид и общество служат лишь средством самореализации, материалом, из которого оно лепит свои формы. Круг, как мы видим, замкнулся: биологизация психического логически завершилась психологизацией социального.
Фрейдовская концепция социального основана на представлении о человеке как иррациональном, эгоистичном и агрессивном существе. Тезис Т. Гоббса: "Человек человеку волк" - Фрейд считал аксиомой, подтверждаемой всем ходом исторического развития. Человек нуждается в обществе других людей постольку, поскольку совместное существование облегчает ему самосохранение. В то же время, как психолог, Фрейд понимал, что внешнее принуждение не способно было бы сдержать центростремительные индивидуалистические тенденции, если бы человек не испытывал внутренней потребности в обществе себе подобных. Эту потребность Фрейд также связал со свойствами либидо. Человек - существо либидозное, т. е. нуждающееся в любви и авторитете не меньше, чем в самосохранении. "Сожительство людей,- писал он,- покоилось на двух основаниях - на обусловленной внешней необходимостью принудительности труда и па силе любви, которая для мужчины определяется нежеланием лишиться своего сексуального объекта в лице женщин, а со стороны женщин - нежеланием расставаться с выделившимися из ее организма детьми". Таким образом, у колыбели человеческого общества стояли Ананке - давление внешнего мира - и Эрос - сила внутреннего влечения.
Совместное существование людей, объединившихся для борьбы с превосходящими силами природы, требовало ограничения индивидуальной свободы, принуждения к труду, подавления эгоистических устремлений отдельных членов общества. Фрейд считал утопичными представления об обществе, не нуждающемся в аппарате принуждения. Человек по природе ленив ("сам по себе не хочет трудиться") и иррационален ("аргументы совершенно бессильны против его страстей"), поэтому заставить его действовать в желательном для общества направлении можно лишь силой. Но именно давление антисоциальных устремлений людей и кладет, по мнению Фрейда, начало развитию культуры. Не находящие удовлетворения инстинктивные влечения направляются в социально приемлемые формы деятельности, обогащая человечество знаниями, умениями, полезными навыками и установлениями. "Наша цивилизация,- писал Фрейд в одном из первых своих социологических экскурсов,- основана на подавлении инстинктов. Именно благодаря этому накапливается и создастся общий фонд материальных и духовных богатств культуры" Этой точке зрения Фрейд остался верен до конца жизни, неизменно рассматривая культуру как продукт подавления и сублимации либидозной энергии.
Культура, по Фрейду,- это вся совокупность достижений и институтов, призванных защищать людей от природы и регулировать их отношения друг с другом. Но культура - это не только продукт подавления влечений - она одновременно и источник этого подавления. Все ее институты и установления, нормы и заповеди, идеи и теории направлены на принуждение людей к общественно полезной деятельности. Используемые его средства принуждения различны: здесь и прямое насилие, и различного рода приманки вроде искусства или религии, примиряющие индивидов с неизбежными ограничениями, вознаграждающие их за понесенные жертвы.
Прогресс культуры Фрейд измеряет моральным уровнем ее участников, который в свою очередь определяется мерой упрочения и обращения вовнутрь присущих человеку наклонностей. Однако цена культурных достижений с точки зрения психического баланса отдельного индивида оказывается непомерно высокой, и потому "прогресс культуры оплачивается ущербом счастья".
Репрессивный характер культуры не может не провоцировать у ее участников осознанного или неосознанного сопротивления. Согласно Фрейду, культуроненавистнические тенденции, присущие всем людям ("каждый индивид является выраженным врагом культуры"), особенно ярко проявляются в среде угнетенных и эксплуатируемых членов общества. Однако Фрейд был далек от понимания классовой природы этих антагонизмов. Для него общественные отношения сводились к отношениям, которые "связывают человеческие существа либо в качестве соседей, либо в качестве индивидов, стремящихся к взаимопомощи, либо в качестве сексуальных объектов других людей, либо в качестве членов одной семьи или государства".
Социальные различия Фрейд выводил не из классовой структуры общества, а из конституциональных и психологических особенностей отдельных индивидов. Исторически возникновение социальной дифференциации он объясняет психологическими факторами, и прежде всего "конституциональной агрессивностью", которая обеспечивала победу одного племени над другим, в результате чего победители становились хозяевами, а побежденные - рабами. Насколько далек он был от понимания движущих сил общественного развития, показывает тот факт, что падение самодержавия в России Фрейд связывал с вызванным имбридингом вырождением царской фамилии, т. е. с причинами опять-таки чисто психологического порядка. Подобная слепота, непростительная для социолога, работавшего полвека спустя после возникновения марксизма, отражала не только порочность метода, положенного Фрейдом в основу изучения общественных явлений, но и его мелкобуржуазные предрассудки.
Как вдумчивый исследователь и честный человек, Фрейд не мог не видеть вокруг себя острых социальных противоречий. Но подлинная их подоплека осталась от него скрытой. Социальные коллизии были интерпретированы им не как борьба классов, а как борьба индивида и общества, природного и социального начал. Хотя Фрейд признавал, что "культура, которая оставляет неудовлетворенным такое огромное число участников, толкая их на восстание, не имеет видов на длительное существование, да и пе заслуживает его", он тем не менее оставался решительным противником революционного преобразования общества. Фрейд считал, что любая попытка насильственным способом перестроить мир представляет собой род безумия, разновидность паранойи. Революция с психоаналитической точки зрения воспроизводит извечный бунт сына против отца, как воплощения власти и авторитета. Но, поскольку всякий импульс такого рода амбивалентен, ибо ненависть сосуществует с любовью, массовый взрыв насилия неизбежно рождает равное по силе чувство вины и раскаяния, приводящее к реставрации прежних порядков. Революция, таким образом, еще не начавшись, уже обречена на поражение.
Социальный консерватизм сочетался у Фрейда с элитаристской концепцией идеального общественного устройства. Он считал, что "от подчинения массы меньшинству так же трудно отказаться, как и от принуждения ее к культурной деятельности". Фрейд не верил в возможность установления общества равных. Неравенство людей заложено самой природой, начиная с неравенства полов и кончая неравенством индивидуальных физических и психических возможностей. Но главное препятствие к установлению социального равенства коренится в изначальном эгоизме и агрессивности человека. Устранение аппарата принуждения, по мнению Фрейда, неминуемо привело бы к анархии, к борьбе всех против всех. Поэтому идеальным он считал не содружество равных индивидов, а такое общественное устройство, при котором косная, близорукая, необузданная масса подчинена "проницательным, понимающим всю сложность жизни и ее требований, научившимся владеть своими собственными страстями и подавлять их" индивидуумом. Эта возвысившаяся над толпой интеллектуальная элита и должна осуществить необходимые обществу реформы. Ближайшей задачей культуры Фрейд считал уменьшение психического напряжения, поиски целесообразного равновесия между потребностями индивида и требованиями общества. Это не был призыв к аморализму и анархии, и Фрейд менее всего ответствен за тот взрыв секса и насилия в современном буржуазном обществе, который нередко оправдывается его именем. Напротив, Фрейд призывал к укреплению разумного начала в человеке, к смягчению нравов, к моральной п культурной терпимости. Все это должно было облегчить людям мучительный процесс "окультуривания", помочь им превратиться из врагов культуры в ее носителей. Достижение этой цели Фрейд связывал с психоанализом, который расценивался не только в качестве средства индивидуальной психотерапии, но и как орудие социального и духовного прогресса.
Фрейд, правда, и здесь оказался непоследовательным, увязнув в непримиримых противоречиях своей системы. С одной стороны, он усматривал прогресс личности и общества в развитии и укреплении сознательного "Я" человека ("там, где было Оно, должно стать Я"). Соответственно целью психоанализа он считал достижение "высшей гармонии человеческого Я, задача которого состоит в успешном посредничестве между требованиями жизни первичных позывов ("Оно")и требованиями внешнего мира, т. е. между внутренней и внешней реальностью". С другой стороны,
Фрейд весьма низко оценивал способность людей поддаваться воспитательным мерам, полагая, что "аргументы совершенно бессильны против страстей".
Эта непоследовательность во взглядах отразила колебания Фрейда по более важному вопросу, являющемуся пробным камнем для любого социального мыслителя: можно ли в принципе облегчить существование людей, увеличить необходимую им долю счастья?
По мнению Фрейда, существует три источника человеческих страданий: превосходство сил природы, бренность нашего тела и несовершенство социальных институтов. Перед лицом первых двух человек бессилен. Будучи частью природы, он никогда не достигнет над ней полного господства, а тем более бессмертия. Третий источник - продукт деятельности самого человека. По Фрейд не склонен был разделять оптимизм радикально настроенных мыслителей, видевших решение задач в революционном преобразовании социальных структур. Недостатки социальных институтов очевидны, но "не скрывается ли здесь какая-то часть непобедимых сил природы, в данном случае наши собственные психические силы?", спрашивал Фрейд.
Этот вопрос предельно ясно обнажает логику развития психоанализа, который от биологизации психического через отождествление психического и социального пришел в конце концов к биологизации социального. Общественные институты при ближайшем рассмотрении оказались лишь камуфляжем зловещего лика непобедимой природы. Не случайно само развитие общества и культуры Фрейд символически представлял в форме нескончаемой борьбы двух космических начал - Эроса и Танатоса.
Он хотел надеяться, что одна из двух "небесных сил" - Эрос - сделает усилие, чтобы отстоять себя в борьбе со столь же бессмертным противником. Но четыре года спустя, после прихода к власти Гитлера, в преддверии повой мировой бойни Фрейд, готовивший переиздание своей работы "Неудовлетворенность культурой", дописал последнюю фразу: "Но кто может предвидеть исход борьбы и предсказать, па чьей стороне будет победа?".
Пессимизм и фатализм Фрейда были непосредственно связаны с усилением иррационалистических тенденций в психоанализе. Этот процесс, начавшийся почти одновременно с его возникновением, был обусловлен рядом взаимосвязанных причин.
Как уже отмечалось, установки классического рационализма, отягощенного грузом телеологии и метафизики, универсализировавшего и идеализировавшего разум, не выдержали проверки в ходе развития научного знания. Неспособность метафизического материализма диалектически разрешить это противоречие привела к кризису естествознания, выразившегося в повороте части естествоиспытателей к философскому идеализму. Согласно В. И. Ленину, этот уклон в сторону реакционной философии был своеобразной реакцией на те формы рациональности, которые перестали соответствовать новым историческим условиям и не отвечали более требованиям развития науки
Кризис естествознания наблюдался не только в физике и физиологии, но и в психологии, переживавшей на рубеже XIX-XX вв. коренную ломку устоявшихся представлений о структуре и функционировании человеческой психики. На смену интроспективной психологии сознания пришла психология поведения (бихевиоризм) и психология бессознательного (фрейдизм).
Фрейдизм выступил с критикой психологии сознания, абсолютизировавшей разум. Но, как мы уже видели, эта критика, не опиравшаяся па диалектико-материалистическое мировоззрение, не подкрепленная строго научными методами исследования бессознательной сферы психики, очень скоро утратила свои позитивные моменты. Неизбежные перегибы в полемике: абсолютизация роли бессознательных психических процессов, противопоставление их сознанию - привели к сближению учения Фрейда с философским иррационализмом, монополизировавшим и на протяжении многих веков эксплуатировавшим проблему бессознательного.
Фрейд и сам признавал, что идея бессознательного и принципы символического толкования его продуктов, идея вытеснения, замещения, сублимации и ряд других принципов своими корнями уходят в философские системы Платона и Канта, Шопенгауэра и Ницше. "Среди известных философов, которые могут быть названы нашими предшественниками, прежде всего необходимо назвать великого мыслителя Шопенгауэра, чья бессознательная "Воля" является эквивалентом психических влечений психоанализа". В другой работе он писал: "То, что я называю "замещением", равно может быть описано, пользуясь словами Ницше, как "переоценка психических ценностей"". Фрейд, правда, отрицал здесь наличие прямой связи, подчеркивая, что это не более чем аналогии, "параллельные места". Однако, как показали исследования, "внимательный текстологический анализ работ Фрейда дает основание считать, что, несмотря на отрицание своей сопричастности философскому наследию прошлого, основатель психоанализа не только был знаком с различными философскими системами, но и в своих психоаналитических теориях опирался на идеи философов". Это подтверждают и воспоминания близко знавших его людей. Виттельс, например, писал, что "в прежние годы Фрейд обычно иронически утверждал, что он не читает философов, так как имеет несчастье не понимать их. Однако с недавних пор можно видеть пожилого ученого, отправляющегося в отпуск с карманным изданием Шопенгауэра. На склоне лет он стал ближе к метафизике".
В нашей литературе психоанализ принято характеризовать как разновидность субъективного идеализма, а самого Фрейда ставить в один ряд с такими представителями европейского иррационализма, как Шопенгауэр, Ницше, Гартман, Бергсон и др. Правильно отражая сущность фрейдизма как специфического идейного течения, эта оценка в то же время грешит некоторой прямолинейностью.
Э. Джонс, причислявший Фрейда к разряду материалистов и убежденных рационалистов, был не одинок. Как известно, многие представители прогрессивной западной интеллигенции (Т. Манн, Р. Роллан, С. Цвейг и др.) также видели в нем продолжателя лучших традиций европейского рационализма и гуманизма. Известно также, что в период становления советской психологической пауки среди философов и психологов всерьез обсуждалась возможность использования психоанализа в качестве основы для построения марксистской психологии. Многим тогда казалось, что учение Фрейда проникнуто "монизмом, материализмом и... диалектикой", что психоанализ может и должен способствовать решению ряда фундаментальных теоретических проблем, стоящих перед психологией, диалектическим и историческим материализмом. Мы не будем сейчас доказывать ошибочность этих точек зрения, но совершенно очевидно, что подобная оценка творческого наследия Фрейда вряд ли может быть объяснена лишь предвзятостью или слепотой. Сколько бы ни были ошибочны подобные взгляды, совершенно очевидно, что существовали какие-то реальные основания для такого рода выводов.
Как мы уже отмечали, Э. Джонс, характеризуя философскую платформу Фрейда, заметил, что при желании его с равным правом можно отнести и к идеалистам и к материалистам, поскольку в работах Фрейда разных лет можно обнаружить высказывания в пользу каждого из названных направлений, но с уверенностью можно утверждать, что он никогда не симпатизировал ни схоластическому реализму, ни солипсизму. Он считал себя приверженцем строго научного мировоззрения и даже называл свои убеждения материалистическими; мы, естественно, не можем полагаться на самооценку основателя психоанализа, поскольку среди непрофессиональных философов умение выявить действительные историко-философские истоки своего мировоззрения встречается довольно редко. Что же касается литературы о Фрейде, то здесь существует две прямо противоположные точки зрения. Одни авторы видят в нем выразителя идейных традиций европейского рационализма, создателя психологической концепции, проникнутой духом материализма и диалектики, а другие, напротив, относят Фрейда к идеалистическому лагерю. Поэтому, справедливо критикуя Фрейда за присущие его учению субъективизм и иррационализм, следует в то же время более дифференцированно оценивать его взгляды, соединявшие различные - порой диаметрально противоположные - тенденции.
По-видимому, решающее влияние па формирование взглядов Фрейда оказало его сотрудничество с Э. Брюкке. Работая под его руководством, Фрейд осуществил несколько оригинальных и ценных исследований, способствовавших формированию материалистической теории нейронов. Сама логика научного исследования в этой области вела его на позиции естественнонаучного материализма. Фрейд был убежден, что органом психики является мозг, а психические процессы существуют в неразрывной связи с физиологическими, что мир материальных предметов существует независимо от человеческого сознания и наше знание о нем начинается с возбуждения органов чувств. Но материалистические взгляды Фрейда все-таки носили ограниченный, но сути дела, стихийный характер. Фрейд как философ не в состоянии был увидеть "неразрывную связь стихийного материализма... с философским материализмом как направлением, давным-давно известным и сотни раз подтвержденным Марксом и Энгельсом"
Эта характеристика в полной мере относится не только к Фрейду, но и к большинству представителей школы Гельмгольца-Брюкке. Сторонники этой школы разделяли убеждение в объективности природы и законов ее развития, они признавали соответствие между данными науки и реальными свойствами изучаемых объектов. Но их материализм, согласно В. И. Ленину, был философски не оформленным, поскольку они "не знали диалектики". В пределах своей профессиональной деятельности, в рамках разработки конкретных научных проблем они оставались более или менее последовательными материалистами. Но стоило им перейти к более широким обобщениям, как они сплошь и рядом при решении гносеологических и особенно социальных проблем скатывались на позиции идеализма и агностицизма. Отход от материалистических позиций усиливался по мере того, как интересы Фрейда перемещались из области физиологии высшей нервной деятельности и психиатрии в сторону общепсихологической, а затем и философской проблематики. Хотя в полном соответствии с установками позитивизма Фрейд, считавший занятие философией пустой тратой интеллектуальных сил, "злоупотреблением мышления", "пережитком периода религиозного миросозерцания", настаивал на чисто эмпирическом характере своего учения, в действительности по мере углубления в социальную проблематику он все явственнее скатывался с естественнонаучных позиций в болото субъективизма и иррационализма.
Этот сдвиг в мировоззрении и творчестве основателя психоанализа в значительной степени инициировался теми общественно-историческими событиями, свидетелем и участником которых ему довелось быть.
Вступление капитализма в монополистическую стадию развития со всей очевидностью показало неразрешимое противоречие между социально-философскими установками философии рационализма и общественно-исторической практикой. Хваленое "царство разума", согласно Ф. Энгельсу, на деле оказалось "не чем иным, как идеализированным царством буржуазии". Разумные надежды на неограниченные возможности социального и духовного прогресса сменились страхом перед его непредсказуемыми, неуправляемыми последствиями, наивная вера в торжество идеалов Просвещения уступила место разочарованию, неверию в способность разума разрешить встающие перед человечеством проблемы. Кризис буржуазного общества, исчерпавшего возможности своего восходящего развития, нашел отражение в массовом росте иррационализма и социального пессимизма. Систематизированным выражением этих настроений явился философский иррационализм, утверждавший изначальную иррациональность природы и человека, противопоставлявший разумному постижению и преобразованию мира интуитивное прозрение, непосредственное переживание, "эмоциональное вчувствование".
Будучи типичным представителем среднего класса, в силу своего промежуточного положения наиболее чутко реагирующего на малейшие изменения социально-политического климата в обществе, Фрейд не мог не ощущать противоречивости и иррационализма окружающей его капиталистической действительности. Разорение семьи во время финансового кризиса 1873 г., напряженная борьба за существование и общественное признание, ужасы первой мировой войны и надвигающаяся угроза новой катастрофы, приход к власти фашизма и последовавшие за этим преследования, вынужденная эмиграция в Англию и гибель в газовых камерах всех оставшихся в Европе родственников - все эти события в жизни Фрейда, прямо или косвенно отразившие более чем полувековую историю Европы с ее экономическими кризисами, войнами, идейными метаниями и взрывами политической реакции, не могли не сказаться на мировоззрении и творчестве основателя психоанализа.
Как образно заметил Э. Фромм, "скептический философ просвещения, потрясенный крушением своего мира, стал тотальным скептиком, смотрящим на судьбу человека как на абсолютную трагедию"
Практическая ориентация психоанализа все же помешала превращению "тотального скептика" в беспросветного пессимиста. Сам Фрейд шутливо называл себя "жизнерадостным пессимистом", тем самым подчеркивая, что, хотя "будущее темно" и "счастье недостижимо, мы не можем прекратить усилия для его достижения".
Не следует забывать, что естественнонаучный материализм сыграл важную роль в жизни Фрейда, послужив "философской матрицей" его атеизма. Фрейд до конца своей жизни был убежден в универсальности законов природы. Мир природы представлялся ему всеобъемлющим, и оп не видел ни одного свидетельства в пользу существования чего-либо вне его. Он категорически отрицал возможность существования сверхъестественного, чудес и любых других спонтанных, материально не обусловленных деяний. Единственное средство познания мира Фрейд видел в науке. Именно эта сторона творчества Фрейда, его апелляция к разуму перед лицом охватившего мир безумия, его стоическая непреклонность и нравственная безупречность связали его узами дружбы с такими прогрессивными деятелями мировой культуры и науки, как Т. Манн, Р. Роллан, С. Цвейг, Т. Драйзер, А. Эйнштейн, Н. Винер и др. |
